В плену королевских пристрастий - Страница 85

— Чего так разошлась-то? Боишься, Алина подумает, что обижали ее дочь тут?

— Может и не подумает, а все равно досадно…

— Смири, гордыню-то…

— Причем тут гордыня, матушка? Девчонка житье тут на любое наказание сменять готова. Вы представляете, кем она нас всех считает?

— Тебя по щеке, а ты другую подставь… Ан нет, ты все упорствуешь… Лучше б ее пожалела, да помолилась за нее, чтоб вразумил ее Господь, и она и доброту людскую и любовь Господа замечать смогла. Представляешь, как ей тяжело живется, коли не видит она ничего этого? И тебе сразу легче станет, и сама благодать Господа почувствуешь, Господь-то тех, кто о других печется, всегда примечает.

— Грешна, матушка, накажите… — Лидия склонила голову.

— Хорошо, что поняла… После вечерней службы трижды акафист Господу за нее прочтешь.

— А за Алину благословите тоже трижды прочесть, — смиренно попросила Лидия, целуя ее руку.

— И за нее прочти, — мать Серафима осенила ее крестным знамением, — Благослови, Господи. Иди с Богом и не держи зла на сердце.

— Пойду, лошадок распрягу, матушка, — тихо проговорила Лидия и вышла.

— Посуду собери и здесь и у братии, вымой, затем приберись тут, а потом в храм иди и к службе подготовь там все, — мать Серафима обернулась к Нине.

— Хорошо, матушка, — согласно кивнула та, а потом осторожно спросила, указывая на мусорное ведро, — тарелку-то благословите выкинуть или как?

— Зачем выкидывать-то? Достань, да помой. Ведь не на посуду мать Калерия осерчала. Тарелка и не при чем тут вовсе. Это она показать нам что-то хотела, хоть я и не разберу, что… То ли что мы на девочку наплевали, когда ей помощь необходима, толи что она на нас, то ли что она лишь такого достойна, а может все сразу… Тяжело матушку понимать стало, с тех пор как кроме молитв не говорит она ничего.

— Тяжело, конечно, ее понимать стало, — согласно кивнула Нина, — зато подобрела она сразу.

— Никак старших осуждать удумала? — грозно повернулась к ней мать Серафима.

— Что Вы, матушка… что Вы… и в мыслях не было… я, наоборот, о матушке Калерии лишь хорошее сказать хотела. А коли худое, что сказала, то накажите. Но право слово, сказала без умысла какого, матушка.

— Хорошо, ежели так, — кивнула мать Серафима и вышла из трапезной.

Нина облегченно вздохнула, мать Серафима была намного менее строгой наставницей, чем мать Калерия, когда та возглавляла их небольшое сестричество в монастыре. Если б той также показалось, что она осуждает кого-то, замечанием она бы не отделалась. В лучшем случае сутки б у креста во дворе на коленях бы замаливала этот грех.

Напоив Кэти успокоительной настойкой, Алина отвела ее в ее комнатку, и уложила на кровать. Обессиленная, наплакавшаяся Кэти быстро уснула. Алина попросила отца Стефана присмотреть за ней и вернулась в келью отца-настоятеля.

— Ну как она? — увидев Алину, отец настоятель поднялся ей навстречу.

— Уснула, Отче. Такой стресс у девочки… Не ожидала я…

— А ты что хотела? Приехать и увидеть ласковое нежное создание с открытой душой?

— Конечно, хотела, — Алина игриво улыбнулась, — Вы же на чудеса способны, Отче. Если уж меня Вам разморозить удалось…

— Ты себя не ровняй с ней… Ты никого лишать жизни не пыталась, ты сама жить не хотела, потому что считала, что ни ты, ни твоя любовь никому не нужны.

— Не пыталась лишь потому, что не знала, что могу, да и не давало мне это ничего. Некого мне было убивать-то… А так, я ничуть не лучше ее была…

— Нечего на себя наговаривать, — строго проговорил отец-настоятель, — Кому ты говоришь это? Я тебя лучше тебя самой знаю, так что, не пытайся ее таким способом выгородить, не поможет.

— Строги Вы к ней, Отче… ой строги, — Алина удрученно вздохнула.

— А чего жалеть ее? Девочка ведь даже не от жизни тяжелой избавиться старалась, а от счастливой на ее взгляд соперницы, которой любовь отца простить не смогла. Я все надеялся, осознает, искренне покается, захочет душу свою от греха очистить… Ничего подобного. Вернуть все хочет, забывая о том, что сделанного не воротишь, или забыть и не вспоминать никогда, а больше ничего… А так душу не лечат.

— Она что не исповедовалась, Отче?

— Алина, то, что она рассказала мне все, исповедью никак назвать нельзя. Она не раскаялась в содеянном, ты понимаешь меня? Она удовлетворилась твоим прощением, в котором не сомневается, и с огромным удовольствием поверила в твои слова о том, что это ты во всем виновата… Я пытался ее образумить и поговорить с ней, но она замыкается. Она закрыла душу, поэтому ей так плохо здесь. Она живет в постоянном страхе, что правда о ней раскроется, и ее оправдания разлетятся, как карточный домик под порывами ветра. Она хочет уехать отсюда и все забыть, не понимая, что от себя не убежишь, и что только стены монастыря хранят ее от того, кто ждет ее за ними.

— Он не ушел?

— Куда же он уйдет от такой добычи?

— Неужели сделать ничего нельзя?

— Почему нельзя? Можно. Душу от греха очистить и служению Богу ее посвятить… Тогда никакой демон не страшен.

— Она монахиней стать должна?

— Необязательно. Богу служить и не в монастыре можно, ты же знаешь. В монастыре тяжелее жить, но проще от соблазнов скрыться. А в миру наоборот. И выбор каждому предстоит сделать самостоятельно, по какому пути идти.

— Самостоятельно? — Алина усмехнулась, — Ой ли, Отче?

— Хорошо, не всегда самостоятельно. Бывает, что Господь заранее путь предначертал, а твое дело идти, и не роптать.

— А я ведь проситься остаться приехала…